iismene (iismene) wrote,
iismene
iismene

Category:

Черновик невозможного романа. Самуил Лурье

"Черновик невозможного романа" - вступительное эссе к книге Евгения Шварца "Позвонки минувших дней".

Эссе - один из самых юных и любопытных жанров. Небольшой объем, свободная композиция, произвольные "впечатления автора по поводу". Фактически, набор личных ассоциаций. Ассоциации - коварная штука, всегда больше говорящая об их авторе, нежели о предмете, давшем к ним толчок. Когда эссе "литературоведческое", то есть, о чужой книге - вдвойне коварно.

Самуил Лурье - "русский писатель, эссеист, литературный критик, историк литературы" с) википедия). Обладатель званий и премий, был членом жюри премии им. Сахарова "За журналистику как поступок" и редактором отдела прозы в журнале "Нева". Человек не то что разных поколений, а, пожалуй, разных эпох с Евгением Шварцем. Шварц умер, когда Лурье был подростком (в понимании Достоевского).

Сам себя Лурье характеризовал так:
"У меня нет ученых степеней. Я автор этого романа и еще двух книг: маленькой - про старинную живопись и довольно большой о литературе. Они написаны в жанре, который теперь называется эссе, но начинал я их писать в 1969 году, когда даже это слово было под запретом, или, во всяком случае, неизвестно что значило; я так его и не полюбил. Эссеист - звучит пышно. Я просто литератор, автор текстов." Это из биографического интервью Самуила Лурье, полный текст здесь: http://www.pseudology.org/Dovlatov/Drugi/Drugi/Lurie_SA.htm


Тот редкий случай, когда я с интересом прочитала вступление прежде книги. Обычно пропускаю: зачем мне чужое мнение, пока сама не читала? И очень иногда возвращаюсь по прочитанному. Но и "Позвонки" Шварца - особый случай.

Так сложилось, что, начитавшись мемуаров серебряного века, я начала избегать "знакомства" с авторами тех книг, что мне нравятся. Бывает, образ писателя расходится с его собственными книгами до такой степени, что отношение к ним меняется. Поэтому далеко не всегда хочется видеть, как любимый писатель в дневниках или мемуарах, например, утопает в "мелкотравчатой бытовухе", "раздает всем сестрам по серьгам", сводя счеты, "мерится" с былыми "врагами"-соперниками или упорно пытается "оставить потомкам в назидание собственный светлый образ". Предстать таким, каким хотелось бы, чтоб запомнили. Это очень понятно по-человечески, каждый ли может избежать? Тем более, что дневники с письмами, все-таки, даже писатели в большинстве своем пишут не для публикации. Ну, я из тех, для кого книги всегда были интереснее "авторов вживую". Ну ее, это фактографию с биографией, знать не хочу, "из какого сора..."

Возможно, именно поэтому эссе Лурье вызвало живой интерес. Возможно, я попросту оттягивала "момент знакомства со Шварцем", книги которого люблю с детства безрассудной "слепой" любовью.

В эссе Лурье меня поразило, как он долго и подробно "оправдывает" Шварца. Вот, например, цитата:

"Положим, это более чем наивно — ожидать от автора «Тени», что он вдруг хоть на секунду позабудет про недреманный, неизбывный сыск и доверит бумаге какие‑нибудь свои политические мнения. Максимум, на что можно рассчитывать, — что невольно проговорится о самочувствии: каково это — понимая, что происходит, быть живым в эпоху Сталина в одной с ним стране.

И в самом деле — проговаривается, хотя очень редко. Встречаются в этих дневниках упоминания о событиях роковых и попытки передать угрюмую их окраску. Ужас, и тревогу, и тошноту.

Но как раз понимания Шварц себе словно бы не позволяет. Словно запрещает себе додумываться до выводов."

Сразу тянет не соглашаться. Да при чем тут "неизбывный сыск" и черные вороны? В смысле, воронки? Когда речь идет о человеке, пережившем три войны и две революции? Воевавшем, получившем контузию, после которой всю остввшуюся жизнь дрожала правая рука. Он же сам в "Драконе" сказал с помощью Ланселота, что с драконами вся беда в том, что стоит убить одного, на его месте тут же появляется множество новых! Люди сами рвутся в драконы, так что... не в сталинском времени дело, и не с ним как таковым надо бороться, если душа просит. Драконов надо убивать внутри себя. И, желательно, так, чтобы и другие последовали этому примеру. А если так, то о чем будет дневник? Не про чужие же "дракодеяния"?

Так о чем же Шварц писал и зачем, по мнению Лурье? Лурье подытожил, закончив с обвинительно звучащим оправданием за "отсутствие твердой гражданской позиции хотя бы в дневниках":
"Вряд ли, однако, Шварц рассказывал про себя самому себе только для того, чтобы развлечь каких‑нибудь посторонних потомков.

Поначалу это было просто упражнение для правой руки — чтобы живей ходила по бумаге. А также — на непрерывность бегущей в мозгу строки. Наконец, для развития силы воли: мало ли что не хочется, — пиши. Раз писатель. Мало ли что не нравится. Не отрывая пера. Желательно — не поправляя, ничего не зачеркивая. По возможности — каждый Божий день.

И вошло в привычку, и даже стало удовольствием.

Но сама собой появилась другая цель. Разогнаться до такой глубины, где ум работает, не слыша своего эха. Чтобы образовалась проза, равняющаяся истине. А верней — чтобы нашлась истина, ради которой только и стоит писать прозу. И, главное, ради которой стоило прожить эту жизнь: так сильно страдая и радуясь, в такой полноте запоминая, как если бы все случившееся было необыкновенно важно; как если бы этой тысячью мизансцен его, Евгения Шварца, тысячу раз о чем‑то спросили — и спрашивают до сих пор — потому что все еще ждут ответа.

Нечто подобное почти в то же время затеял, как известно, Михаил Зощенко. Писать, не сочиняя, — чтобы даже нечаянно, даже случайно не солгать. Но задачу себе задал другую: разгадать сугубо личную судьбу. По собственному «я», как по многоэтажному неосвещенному дому, пройти с фонарем — и найти мину и обезвредить. Вылечиться от меланхолии (заодно и от таланта, но кто же знал, и как было предвидеть).

Шварц воспользовался таким же средством. То есть отсутствием средств. Литературой без литературных приемов. Тоже отключил воображение. Обезоружил слог. Писал, как на экзамене, под диктовку памяти, буква в букву.

Но рассчитывал — предчувствовал — а точнее сказать, мечтал, что произойдет чудо. Что в какой‑то момент этой почти механической работы текст прямо под рукой выйдет в другое измерение. И отопрет имеющуюся реальность, как ключом.

Окружающей литературе это не удавалось. В сущности, она и не пробовала. Евгений Шварц за это ее презирал."

Ну, и дальше опять про не удалось, и что Шварц так и не сказал "нужного и надлежащего". Особенно сильно достается финалам Шварца. Впрочем, это уже то самое коварство личных ассоциаций. Мне, например, они нравятся, совсем не производя такого же впечатления, как у Лурье:

"Он и в своей сооружал финалы на грани самообмана. Наскоро — несколько фраз ясными такими, звонкими голосами — организуется победа добра над злом. Фактически вещь кончает самоубийством, даром что остается в живых, по — видимому, навсегда. (С полдюжины их таких, бессмертных. А куда девать поденщину?"

Лурье органически не переносил "ясных и звонких голосов", будучи искренне убежден, что звенят только те, кто "подлизывается к власти", а на самом деле нормальный человек не может не замечать, как все плохо и после этого искренне писать "позитивно и/или оптимистично". Пожалуй, он попросту отказывает в существовании такому явлению как "вера в добро", и умение его видеть в любых обстоятельствах. И не оставляет места для проявлений этой веры даже в сказках.

Что ж, после Лурье тем интереснее читать самого Шварца.
Tags: Е.Л.Шварц, книги
Subscribe

Posts from This Journal “Е.Л.Шварц” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments