iismene (iismene) wrote,
iismene
iismene

Categories:

"Благословите женщину" (2004): фильм vs книга

Фильм снят Говорухиным в 2004 году по роману И.Грековой "Хозяйка гостиницы". Кино, снятое по книгам "длиною в жизнь", всегда интересно хотя бы с точки зрения "а что режиссер счел нужным показать из всего, рассказанного автором". Писатель, выбирая необходимое, ограничен куда меньше режиссера. Так что сразу было понятно, что в фильм оставит за рамками множество подробностей, расцвечивающих книжное повествование.

Но неожиданно получила от просмотра гораздо больше, чем ожидала. Как ни странно, фильм очень удачно оттенил и углубил книгу. В первую очередь, за счет линии Шунечки, Александра Ивановича Ларичева. В книге он предстает жестким, эгоистичным человеком, загоняющим жену в жесткие же рамки. И еще кажется, что он ставит собственное удобство во главу угла, всех вынуждает с собой считаться. Вот только ощущения "всех уважать себя заставил и лучше выдумать не мог" описание не оставляет.

Вот встретил взрослый сложившийся мужчина, военный, красный командир, на море юную деву, прекрасную как русалка. Сразу поцеловал и сообщил, что она теперь его, через два месяца вернется и женится.

По нынешним меркам уже не вполне понятно. Приходиться уговаривать себя, что раньше были другие времена, иные нравы, люди проще находили друг друга. Например, сама я примерно в то время, когда была написана книга, так нашла себе лучшую подругу. Меня привезли к бабушке, я вышла во двор, увидала там девочку. Подошла к ней и сказала: "Девочка, как тебя зовут? Давай дружить?" До сих пор дружим. А в книге описывается и вовсе другая эпоха. Возможно, тогда в людях дольше сохранялась детская искренность с непосредственностью? Поэтому и замуж можно было выйти, как пятилетние девочки договорились дружить?

Ладно, поцеловал и обещал вернуться. Вернулся:
"-- Я за тобой. Все дела устроил, поженимся, поедем.
Только потом она узнала, что "все дела" -- это был развод с женой. У него, оказывается, была жена. Жена и сын. Развелся, оставил жене квартиру, все имущество, получил новое назначение -- и сюда...
-- Будем жить в глуши. Тебя это не пугает?"

Верочка, конечно же, не испугалась. А вообще, было чего. Вот первый день по приезду в "семейное гнездо":

"Первая размолвка была в первый же день совместной жизни, когда они приехали в барачный поселок, где предстояло им жить. Бараки были дощатые, грубо сколоченные, нерадиво обмазанные глиной, и стояли они в голой степи, и гулял вокруг них ветер. Один из бараков -- двухкомнатный, с террасой -- назывался "виллой" и предназначался Ларичевым. Предшественник Ларичева, ныне демобилизованный по состоянию здоровья, жил в этой "вилле" бобылем, хозяйством не обзаводился, и домик очень был непригляден: стены голые, занозистые, ничем не обшитые, не оклеенные, всюду торчат гвозди, в углах --
паутина. Из мебели -- две койки, две табуретки, один стол и один гардероб. Когда входили в комнату, гардероб шатался.
В первый же день Ларичев ушел по своим делам, а Вера осталась дома. За что взяться, с чего начать? Неразобранные чемоданы паслись посреди пола. Раскрыла гардероб -- оттуда запахло мышами. На полках -- огрызки хлеба, ржавая высохшая селедка, грязные носки... Мышей она не боялась, но ими брезговала -- дома у них мышей не водилось. Морщась, она собрала мусор, понесла во двор -- авось помойка там найдется. И в самом деле, помойка там была, и очень обширная, давно перешагнувшая за свои естественные границы, увенчанная трехногим стулом. В помойке рылся мрачного облика пестрый пес. Завидев Веру, он зарычал, поджал хвост и отошел в сторону. Она выбросила сор; пес его обнюхал, не нашел ничего достойного внимания и возвратился к своим занятиям. Отсюда, со двора, был виден весь поселок -- не маленький, но крайне угрюмый: ни зелени, ни цветка, одни веревки с полоскавшимся бельем; на ветру кальсоны обнимались с рубахами, простирая рукава и штанины. Одно-единственное, сколько видно кругом, дерево стояло во дворе "виллы", черствое, высохшее, как стручок. Толстая женщина на соседнем крыльце бесцеремонно разглядывала Веру из-под ладони, на робкую Верину улыбку не ответила, повернула к ней широкую плоскую спину и ушла в дом. Что делать?
Вера тоже ушла в дом. Поселок ей не понравился. Мысль о хозяйствовании на новом месте пугала. "Вот придет Шунечка, -- решила она, -- вместе обсудим". А пока что поплакала, вспомнила мать, родную хату, море... До чего же там светло, весело!
Среди дня пришел Александр Иванович. Снял гимнастерку, звучно помылся в сенях, вытирался свистя (свист означал у него хорошее настроение) и, свежий и бодрый, скрипя сапогами, вошел к ней. Она сидела в душевном угнетении на одной из коек и расширяла пальцем дырку в казенном одеяле. Шунечка поцеловал ее свежими, твердыми губами и сказал бодренько:
-- А ну-ка, жена, подавай обед.
-- Обед? Какой обед?
-- А что, нет у тебя обеда?
-- Нет... А как я могла его приготовить? Из чего? Ни продуктов, ни посуды...
Она говорила полузапальчиво-полуробко, сознавая свою правоту, но боясь мужниного гнева... Но Шунечка не сердился. Он просто и спокойно сел за стол и ее пригласил жестом:
-- Сядь-ка, поговорим. Она села, ощипывая юбку.
-- Послушай, Верочка. Ты еще молода, неопытна, жила в семье на всем готовом. Я тебя не осуждаю, я хочу тебе добра и только добра... Что-то было знакомое в его интонации. Так говорят, играя голосом, опытные актеры на амплуа "благородных отцов"...
-- ...Повторяю: хочу тебе только добра. Выслушай меня внимательно и постарайся запомнить то, что я скажу. Постараешься?
-- Да.
-- Так вот, послушай. Мы с тобой муж и жена. У каждого из нас есть права и есть обязанности. Моя обязанность -- служить, приносить домой деньги. Твоя обязанность -- вести дом. И не как-нибудь вести, а с вьдумкой, с инициативой. Чего-то нет? Придумай, где взять! И не обращайся ко мне с пустяками. Я, мужчина, выше этого. Ясно?
-- Ясно.
-- Дальше. У каждого из нас есть права. Мое право, придя домой со службы, где, поверь, я не в бирюльки играю, увидеть веселое лицо жены, без следов слез. А сегодня... признавайся: плакала?
-- Да...
-- Это дело твое. Но учти: следов слез на твоем лице видеть я не согласен. Плачь где хочешь и сколько хочешь, но к моему приходу ты должна быть умыта, свежа, весела. Понятно?
-- Понятно.
-- Приличия существуют и в семейной жизни. Терпеть не могу баб, которые одеваются только в гости, а дома ходят распустехами...
Он как-то очень уж брезгливо помрачнел. Видно, эта тема задевала в нем что-то личное...
-- Шунечка, я не буду.
-- Еще не все. Мое право, право мужа, придя домой, сесть за стол и пообедать. Обед в доме должен быть каждый день. Не мое дело, из чего ты этот обед сваришь. Я неприхотлив. Для меня важно, чтобы все было подано с улыбкой, весело. Чтобы на столе была чистая скатерть. Никаких клеенок! И чтобы первое и второе подавали мне не на одной тарелке, а на разных. Чтобы у моего прибора лежала салфетка лучше в кольце. Усвоила?
-- Усвоила.
-- И еще. Я хочу, чтобы в моем доме было красиво. Чтобы каждая вазочка, каждая пепельница была поставлена с любовью, со вкусом. Нет вкуса? Развей! Я хочу, чтобы, когда я приведу гостя, моя жена приняла его радушно. Чтобы в доме было всегда чем угостить -- ну там варенье, соленье, печенье, -- в это я не вдаюсь. Я хочу, чтобы люди говорили: "Как хорошо у Ларичевых!" Вот чего я хочу. Это мое право. Поняла?
-- Поняла, -- сказала Верочка, вдруг развеселившись. Я только одного не поняла. Ты говоришь: у каждого из нас свои обязанности и свои права. Мои обязанности ты перечислил. А где же мои права?
-- У тебя одно право: быть любимой. Или тебе этого мало?"

В таких случаях бывает тяжеловато удержаться от избыточного цитирования, увы. Но вот последняя цитата, на которой полностью складывается читательское впечатление:

"И вот среди всех этих нагромождений еще одно: Вера почувствовала себя не совсем здоровой. В чем дело -- ей сразу же стало ясно; сказывалось ее нежеманное, полудеревенское воспитание, где вещи назывались своими именами, и дети уже с малых лет знали что к чему. Новость ее не обрадовала, скорее смутила: и так уже слишком тесно было у нее в душе. Но вскоре она к ней привыкла и даже начала прикидывать: здесь станет кроватка, купать буду за занавеской, воду греть -- в большом тазу, окно придется замазать... Ребенок в воображении был мальчиком -- беленьким, с горчичными глазами. В общем, она его приняла, ждала даже с некоторым волнением. Оставалось сказать мужу, это почему-то ее останавливало, как он отнесется -- было неясно; обожаемый Шунечка был для нее во многом еще загадкой. Боялась ему сказать, как, например, в школе боялась бы признаться учителю в разбитом (пусть по нечаянности!) стекле. Наконец решилась. Однажды вечером, теребя кромку
скатерти...
-- Шунечка, я давно хотела тебе сказать...
И замолчала. Продолжать не надо было: он все понял. Он смотрел на нее холодным, желтым взглядом красивых глаз. Чужой, посторонний, красивый человек.
-- Я тебя слушаю, -- сказал человек.
-- Я... Одним словом, у меня будет... И замолчала.
-- Все ясно, -- сказал Александр Иванович и усмехнулся. -- Но у тебя не будет.
-- Как не будет?
Она удивилась, но не очень. Шунечкино всемогущество в ее представлении было безгранично. Он мог запросто отменить, скажем, закон природы.
-- Очень просто. Не будет. Мы не можем себе этого позволить. Я -- солдат. Жизнь кочевая, сегодня здесь, завтра там. А о международном положении ты забыла? В любую минуту может вспыхнуть война. Тут не до пеленок...
Про войну, возможную, Верочка знала, но как-то не очень в нее верила, как большинство людей, зная, не верит в свою неизбежную смерть.
-- А как же другие? -- позволила она себе вопрос.
-- "Другие" мне не указ. Если "другие" глупы, это не значит, что я должен быть глуп.
Вера молчала.
-- Один раз я уже позволил себе такую глупость... Довольно.
"Глупость" эта была -- сын, живший с матерью где-то в неопределенности; на сына Ларичев выплачивал алименты.
-- Ты как будто не согласна со мной? А ну-ка смотри сюда.
Он взял Веру за подбородок. По щеке у нее катилась слеза -- одна-единственная, но такая тяжелая, что, казалось, должна
была стукнуть, упав на пол.
-- Экая глупышка, -- сказал он, насильно приподняв ее клонящееся лицо.
-- Разве тебе меня мало? Тебе нужен кто-нибудь, кроме меня?"

И по мере чтения это впечатление только усугубляется. Вот у него все примерно такое, у этого Шунечки. Даже не хочется вспоминать, как он собственного сына в интернат для сирот загнал, отговорившись, что мальчику нужна дисциплина, а не бабьи нежности с котиками!

В фильме из него, что называется, "сделали человека". Книга полностью сосредоточена на Верочке, все показывается только через нее. В фильме же Верочкины будни пустили мозаикой отдельных кадров, а повседневность Ларичева показали подробно и последовательно. И он внезапно оказался не эгоистом, эксплуатирующим наивную девушку, а мужиком, у которого мир четко поделен на мужской и женский. И если дело женщины - вести дом и обеспечивать уют, то дело мужчины - ограждать женщину от столкновения с жесткими и безжалостными реалиями мира мужского. В мире Ларичева гремят репрессии, доносительство, интриги и кадровые перестановки, не считая проблем более глобальных, вроде надвигающейся войны. И от всего этого он ограждает Верочку, так что она может печь пироги-утопленники, тесто на которые доходит под водой, постепенно всплывая белым облаком. А страсти, бушующие во внешнем мире, доносятся до нее лишь отзвуками, пугающим шумом, источника и смысла которого она не знает и не понимает. Эпизод с отправкой сына, которого Вера сумела полюбить, в интернат для военных сирот, полностью преображается. Сначала показывают, как над Ларичевым нависла угроза попасть в лагерь в качестве врага народа. И после этого в фильме воспроизводится диалог из книги про необходимую мальчику дисциплину, с небольшой "добавкой" про "всех вас за тобой утащу". И получается, что отправляя бедного ребенка в интернат, Ларичев не убирает конкурента, начавшего оттягивать от него любовь молодой жены, а выводит того из-под потенциального удара. Потому что судьба детей врагов народа складывалась в среднем куда печальнее, и умные люди, а Ларичев, безусловно, умен, все это прекрасно понимали.

Второй безусловный плюс фильма - Инна Чурикова в роли Куниной. Я предвкушала ее появление, поскольку мне было безумно интересно, как покажут этот экстравагантный и обаятельный персонаж. Ах, какая прекрасная Маргарита Антоновна у нее получилась!

Очень мне было жалко, что пришлось урезать практически полностью линию Верочкиной мамы, Анны Савишны (в фильме - Анны Степановны). Она превратилась в персонажа второго плана. А ее играет не менее прекрасная, чем Чурикова, Ирина Купченко. На "бенефис" актрисы в фильме приходится, фактически, единственная фраза: "Жить надо по любви, жить не тужить, никому не досаждать, никого не осуждать. И наше вам почтение," - которую умирающая мама Верочки говорит с больничной койки Куниной. Меня восхитило, как здорово сценаристы "дополнили" книгу и "отыгрались" за поневоле опущенные моменты. Ведь Анна Савишна - дочка батюшки. Да, жизнь сложилась так, что многое ушло без следа. Но как характер-то показывается одним штрихом! Сколько всего сразу говорит о персонаже эта фраза! hrizantema_8 рассказала, что на самом деле это изречение Амвросия Оптинского, и в фильм попало благодаря импровизации И.Купченко.

Фильмы, снятые по книгам, оставляют разное впечатление. "Благословите женщину" - тот редкий случай, когда мне показалось, что "лучше вместе, и фильм, и книгу". Я даже расстроилась, когда, взявшись искать полный список актеров, случайно наткнулась на рецензию, автор которой рассуждает о неудачной попытке снять очередную русскую мелодраму. Вот ведь каждый видит и понимает в меру личной испорченности.
Tags: И.Грекова, Кино, книги
Subscribe

Posts from This Journal “И.Грекова” Tag

  • Хозяйка гостиницы

    Профессор Елена Сергеевна Вентцель, автор широко известного учебника по теории вероятностей, долгие годы преподавала в академии им. Жуковского вместе…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment