iismene (iismene) wrote,
iismene
iismene

Category:

Симмонс и биографическая фактура

Кажется, новый тег пора вводить, что-то вроде "занудство":)))

Оруэлл точно подметил, что Диккенс такой писатель, которого каждому хочется присвоить. Честертон в своей биографии Диккенса осязаемо показывает, что у англоязычных, не важно, американцев или англичан, отношения с прозой Диккенса примерно как у нас с "Горем от ума" ("свежо предание..." говорят даже те, кто слыхом не слыхивал про какого-то Грибоедова) и Пушкиным одновременно. В итоге я так и продолжаю жевать роман Симмонса. Очень интересно: 1) как он присваивает Диккенса, 2) как он переваривает диккенсониану; 3) где же, наконец, личное отношение к прозе Диккенса? Пока что сильнее всего напоминает анекдот

про ребенка, осознавшего, что он появился на свет, потому что его родители занимались сексом. Представляете! - так и сквозит от текста Симмонса, - А Уилки Коллинз был наркоманом с глюками! А его брат обнаженную мужскую натуру предпочитал женской! Ну и прочее из разряда "поклонники Спидинфо любят погорячее".

Чувствуется, что Симмонса очень увлекает внезапно открывшееся знание, что икону написали отнюдь не со святого. По чтению его "Друда", мне думается, что его отношения с Диккенсом складывались следующим образом: сначала его напичкали в школе, до полной потери интереса, но при этом в отсутствие личного знакомства он имел общепринятые для его среды стеретипы о Диккенсе, равные нашим "Пушкин - солнце русской поэзии". Потом принялся писать "Террор" о пропавшей экспедиции Франклина. (Этот роман вышел в 2007). И от Франклина вышел на Диккенса. Диккенс написал расистский и шовинистический очерк о том, чего английскому моряку никогда не позволит честь, и о дикости эскимосов (и всех остальных кроме англичан заодно), которые, по-видимому, сожрали экспедицию Франклина. В те времена для тех мест это был нормальный образ мыслей ("бремя белого человека" и все такое), но Диккенс перебрал даже по меркам современников. Помимо очерка он написал "Замерзшую пучину" для благотворительной любительской постановки в пользу бедных писателей (и не вышел после спектакля к королеве, хотя она приглашала!) Соавтором пьесы был Уилки Коллинз, залечивший подагру лауданумом до глюков. И вот с этого широко известного факта маэстро Симмонса, похоже, понесло.

Очень забавно наблюдать, как он пытается сделать роман из поразивших его биографических фактов. Надо заметить, что Диккенсу в этом плане вообще повезло, даже не знаю, надо ли забирать слово в кавычки. Он был неоднозначной личностью, вызывал смешанные чувства и отношение, и достаточно скандализировал общество поведением и личными обстоятельствами, чтобы хватило на век с лишним интереса со стороны биографов. Поэтому большинство его биографий - не исследования, а романы, в которых Диккенс предстает не реальным человеком, а, в первую очередь, литературным героем, положительным или отрицательным. Симмонс тоже пишет роман, но его ядро, как пока что похоже, не некогда живший незаурядный человек, а детское изумление, что Диккенс, как и его окружение, оказывается, тоже были живыми людьми со всеми вытекающими, вроде необходимости ходить в туалет.

И у Симмонса местами прям смешно получается. Когда, например, мать Коллинза говорит Кольриджу "Мистер Кольридж, не убивайтесь так. Если опиум действительно вам помогает и вы без него никак не можете, вам следует просто пойти и купить наркотик", и все это подается как воспоминания Уилки Коллинза, собственноручно писанные, - комический эффект сильнейший, хотя и не на массовую публику, к сожалению. Если после этого сходить и почитать отзывы, в которых та самая массовая публика восхищается, как Симмонс "передал викторианскую атмосферу", комический эффект усиливается по экспоненте до колик.

Но все эти моменты характеризуют отношение Симмонса к "биографической фактуре". А интересно же, что у него, собственно, с писательским миром, который он взялся "присваивать". Я бы поспорила на шоколадку, что Коллинза он не читал даже в объеме двух самых известных романов ("Женщина в белом" и "Лунный камень"). Но пока что мне почему-то кажется, что он и с "диккенсоновским каноном" знаком из вторых рук, в чьем-то пересказе. Вот что Симмонс пишет от лица Коллинза про романы Диккенса.
[Цитата]
Впрочем, о вкусах не спорят. С течением лет — и уже десятилетий — проза Чарльза Диккенса становилась все более мрачной и серьезной, избранные писателем темы определяли структуру романов и точное (чересчур точное) место каждого действующего лица в тематически обусловленной структуре произведения — диккенсовские персонажи все сильнее напоминали библиотечные карточки, аккуратно разложенные по ящичкам. (Я вовсе не хочу сказать, что даже самые серьезные романы Диккенса, созданные в последние годы, напрочь лишены юмора. Полагаю, Диккенс ни в одном своем сочинении не мог обойтись вообще без юмора, как не мог оставаться совершенно серьезным на похоронах. В этом отношении он был неисправим. Но с течением времени он брался за все более и более серьезные темы, уходя все дальше от практически бесструктурных жизнерадостных произведений в духе «Пиквикского клуба», сделавших его Неподражаемым Бозом, и все больше сосредоточиваясь на социальной критике и социальной сатире, важных для него лично.)

Однако в «Нашем общем друге» Диккенс на протяжении всех восьмисот с лишним страниц, набранных убористым шрифтом, выдержал комедийную интонацию, не допустив, по моему мнению, ни единой фальшивой ноты.

Это было невероятно. Меня всего просто ломало, буквально физически, от зависти, смешанной с восхищением.

В «Нашем общем друге» Диккенс отказался от основных своих мотивов, представленных в «Крошке Доррит», «Холодном доме» и «Больших надеждах», и почти полностью пренебрег своими личными и общественными убеждениями в пользу тонкой психологической проработки характеров и отточенного литературного стиля, близкого к совершенству. Очень близкого. Еще никогда раньше он не создавал образов столь сложных и неоднозначных. Казалось, он воскресил в памяти многих своих прежних персонажей и заново переосмыслил с позиции зрелости и всепрощения. Так, безнравственный адвокат Талкингхорн из «Холодного дома» вновь появляется в обличье молодого адвоката Мортимера Латвуда, но на сей раз исправляется, чего никогда не сделал бы прежний Талкингхорн. Гнусный Ральф Никльби возрождается в пройдохе Фледжби, но не избегает наказания, в отличие от Никльби. (Сцену жестокого избиения Фледжби другим пройдохой я считаю одной из лучших в обширном творческом наследии Диккенса.) Нодди Боффин — это Скрудж, не ставший скрягой. Старый еврей мистер Райя искупает грехи диккенсовского Феджина (порой подвергавшегося критике, особенно со стороны евреев), представая перед нами не бессердечным ростовщиком, а совестливым клерком бессердечного ростовщика-христианина. А Подснеп — помимо того что он являет собой убийственный портрет Джона Форстера (убийственный, но прописанный столь тонко, что Форстер так и не узнал себя в персонаже, хотя все остальные узнали), — так вот, Подснеп… это просто Подснеп. Олицетворение подснеповщины. Которую, возможно, следует признать квинтэссенцией нашей эпохи.

И все же, хотя по своей интонации и композиции «Наш общий друг» представляет собой безупречную сатирическую комедию, достойную самого Сервантеса, действие романа разворачивается на фоне болезненно мрачном. Бесплодной каменной пустыней оборачивается здесь Лондон, «погрязающий в бедности с умножением своих богатств, утрачивающий величие по мере разрастания своих владений». Это «унылый город, без единого просвета в свинцовом своде небес». Он рисуется в темных, почти траурных тонах, и даже туман, коричневато-желтый на окраине, меняет цвет на бурый ближе к центру, а в самом сердце Сити становится и вовсе ржаво-черным — «столица казалась сплошной массой тумана, полной глухого стука колес и таящей в себе грандиознейший насморк». Диккенс изображает свой любимый город либо серым, либо пыльным, либо грязным, либо холодным, либо окутанным мраком, либо насквозь продуваемым ветром, либо мокнущим под проливным дождем, либо утопающим в собственных отбросах и нечистотах. В «Нашем общем друге» при описании Лондона чаще всего используются сразу все перечисленные черты.

Однако в этом безрадостном, страшном городе, среди бушующих волн недоверия, низкого коварства, бездарной лжи, вездесущей алчности и кровожадной ревности, персонажам все же удается обрести любовь и поддержку — но не в семейном кругу, как всегда прежде было принято у Диккенса и прочих писателей нашего времени, а в узком кругу друзей и возлюбленных, который, подобно семье, ограждает симпатичных нам героев от штормов нищеты и социальной несправедливости.

Диккенс создал шедевр.

Читатели этого не поняли. Первый выпуск романа в «Круглом годе» разошелся превосходно (в конце концов, это был первый за два с половиной года новый роман Диккенса), но продажи быстро упали, и последний выпуск разошелся тиражом всего девятнадцать тысяч экземпляров. Это стало для Диккенса горьким разочарованием, и, хотя сам он получил от публикации прибыль в размере примерно семи тысяч фунтов (о чем при мне обмолвилась Кейти в разговоре с моим братом Чарльзом), издатели Чапмен и Холл остались в убытке.

Критики либо безудержно превозносили, либо равно безудержно ругали «Нашего общего друга», в одном и другом случае впадая в неизбежные преувеличения, но преобладало в критических отзывах чувство разочарования. Люди интеллектуального склада ожидали от Диккенса очередного пронизанного социальной критикой романа по образцу «Холодного дома», «Крошки Доррит» и «Больших надежд», но получили всего-навсего… комедию.

Однако, как я сказал выше, только профессиональный писатель вроде меня мог увидеть, что Диккенс достиг почти невозможного, безупречно выдержав легкую сатирическую интонацию на всем протяжении длиннющего романа, ни разу не позволив сатире соскользнуть в цинизм, комическим образам — превратиться в грубые карикатуры, безжалостной критике современного общества — вылиться в трескучие проповеди.


Все это хорошо, но такое я уже неоднократно читала в других источниках. Да, авторское мнение запросто может совпадать с общепринятым. Есть вещи, от которых не уйти, даже при остром желании выглядеть оригинально. Но... даже в таком случае когда рассказывают, а не пересказывают, звучит, все-таки, по-другому. Когда Симмонс, например, рассуждает о лондонских кладбищах, звучит уже куда более живо. За строчками как живой встает американец, во взрослом возрасте внезапно узнавший, как хоронили в европейских городах. А за рассуждениями о романах, пьесах и журналах живого человеческого не чувствуется, они звучат пересказом, причем не сказать, чтоб вдохновенным.
Tags: Ч.Диккенс, книги
Subscribe

Posts from This Journal “Ч.Диккенс” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments

Posts from This Journal “Ч.Диккенс” Tag