iismene (iismene) wrote,
iismene
iismene

Category:

А.П.Чехов, "Скучная история"

"Скучная история (из записок старого человека)" написана в 1889 году. Она о том, как человек шестидесяти двух лет, угасая от старости и болезни, постепенно вязнет в пустоте равнодушия, теряя связи с миром.

Статья была дописана и переехала по новому адресу. Полная версия находится ЗДЕСЬ.

Главный герой "Скучной истории", Николай Степанович, - человек умный, талантливый и значительный: наука, статьи на пяти языках, важные знакомства по всему миру, лекции, ученики, семья, дети. Он заслуженный профессор, "у него так много русских и иностранных орденов, что когда ему приходится надевать их, то студенты величают его иконостасом". Хорошая, удавшаяся жизнь-полная чаша, тот самый случай, когда человек может сказать: "если оглянуться назад, то вся моя жизнь представляется мне красивой, талантливо сделанной композицией."

Вот только Чехов начинает рассказ с момента, когда все это отходит в прошлое, тает, превращаясь в мираж. Николай Степанович меняется, становясь не похож сам на себя. Извечный вопрос первичности: дух или тело? Здоровый дух - здоровое тело, или в здоровом теле - здоровый дух?

Назвать происходящее с Николаем Степановичем можно одним словом - отчуждение. Он все сильнее отдаляется от некогда близких людей, теряя интерес к повседневности и даже к науке, составлявшей смысл его жизни. Вот, например, [как он воспринимает теперь жену, на которой женился по страстной любви, и детей]
"Каждое утро одно и то же. Обыкновенно, после тревожных расспросов о моем здоровье, она вдруг вспоминает о нашем сыне офицере, служащем в Варшаве. После двадцатого числа каждого месяца мы высылаем ему по 50 рублей — это главным образом и служит темою для нашего разговора.
— Конечно, это нам тяжело, — вздыхает жена, — но пока он окончательно не стал на ноги, мы обязаны помогать ему. Мальчик на чужой стороне, жалованье маленькое... Впрочем, если хочешь, в будущем месяце мы пошлем ему не пятьдесят, а сорок. Как ты думаешь?
Ежедневный опыт мог бы убедить жену, что расходы не становятся меньше оттого, что мы часто говорим о них, но жена моя не признает опыта и аккуратно каждое утро рассказывает и о нашем офицере, и о том, что хлеб, славу богу, стал дешевле, а сахар подорожал на две копейки — и всё это таким тоном, как будто сообщает мне новость.
Я слушаю, машинально поддакиваю и, вероятно, оттого, что не спал ночь, странные, ненужные мысли овладевают мной. Я смотрю на свою жену и удивляюсь, как ребенок. В недоумении я спрашиваю себя: неужели эта старая, очень полная, неуклюжая женщина, с тупым выражением мелочной заботы и страха перед куском хлеба со взглядом, отуманенным постоянными мыслями о долгах и нужде, умеющая говорить только о расходах и улыбаться только дешевизне — неужели эта женщина была когда-то той самой тоненькой Варею, которую я страстно полюбил за хороший, ясный ум, за чистую душу, красоту и, как Отелло Дездемону, за «состраданье» к моей науке? Неужели это та самая жена моя Варя, которая когда-то родила мне сына?
Я напряженно всматриваюсь в лицо сырой, неуклюжей старухи, ищу в ней свою Варю, но от прошлого у ней уцелел только страх за мое здоровье, да еще манера мое жалованье называть нашим жалованьем, мою шапку — нашей шапкой. Мне больно смотреть на нее, и чтобы утешить ее хоть немного, я позволяю ей говорить что угодно, и даже молчу, когда она несправедливо судит о людях или журит меня за то, что я не занимаюсь практикой и не издаю учебников.
Кончается наш разговор всегда одинаково. Жена вдруг вспоминает, что я еще не пил чаю, и пугается.
— Что ж это я сижу? — говорит она, поднимаясь. — Самовар давно на столе, а я тут болтаю. Какая я стала беспамятная, господи!
Она быстро идет и останавливается у двери, чтобы сказать:
— Мы Егору должны за пять месяцев. Ты это знаешь? Не следует запускать жалованья прислуге, сколько раз я говорила! Отдать за месяц десять рублей гораздо легче, чем за пять месяцев — пятьдесят!
Выйдя за дверь, она опять останавливается и говорит:
— Никого мне так не жаль, как нашу бедную Лизу. Учится девочка в консерватории, постоянно в хорошем обществе, а одета бог знает как. Такая шубка, что на улицу стыдно показаться. Будь она чья-нибудь другая, это бы еще ничего, но ведь все знают, что ее отец знаменитый профессор, тайный советник!
И, попрекнув меня моим именем и чином, она наконец уходит. Так начинается мой день. Продолжается он не лучше.
Когда я пью чай, ко мне входит моя Лиза, в шубке, в шапочке и с нотами, уже совсем готовая, чтобы идти в консерваторию. Ей 22 года. На вид она моложе, хороша собой и немножко похожа на мою жену в молодости. Она нежно целует меня в висок и в руку и говорит:
— Здравствуй, папочка. Ты здоров?
В детстве она очень любила мороженое, и мне часто приходилось водить ее в кондитерскую. Мороженое для нее было мерилом всего прекрасного. Если ей хотелось похвалить меня, то она говорила: «Ты, папа, сливочный». Один пальчик назывался у нее фисташковым, другой сливочным, третий малиновым и т. д. Обыкновенно, когда по утрам она приходила ко мне здороваться, я сажал ее к себе на колени и, целуя ее пальчики, приговаривал:
— Сливочный... фисташковый... лимонный...
И теперь, по старой памяти, я целую пальцы Лизы и бормочу: «фисташковый... сливочный... лимонный...», но выходит у меня совсем не то. Я холоден, как мороженое, и мне стыдно. Когда входит ко мне дочь и касается губами моего виска, я вздрагиваю, точно в висок жалит меня пчела, напряженно улыбаюсь и отворачиваю свое лицо. С тех пор, как я страдаю бессонницей, в моем мозгу гвоздем сидит вопрос: дочь моя часто видит, как я, старик, знаменитый человек, мучительно краснею оттого, что должен лакею; она видит, как часто забота о мелких долгах заставляет меня бросать работу и по целым часам ходить из угла в угол и думать, но отчего же она ни разу тайком от матери не пришла ко мне и не шепнула: «Отец, вот мои часы, браслеты, сережки, платья... Заложи всё это, тебе нужны деньги...»? Отчего она, видя, как я и мать, поддавшись ложному чувству, стараемся скрыть от людей свою бедность, отчего она не откажется от дорогого удовольствия заниматься музыкой? Я бы не принял ни часов, ни браслетов, ни жертв, храни меня бог, — мне не это нужно.
Кстати вспоминаю я и про своего сына, варшавского офицера. Это умный, честный и трезвый человек. Но мне мало этого. Я думаю, если бы у меня был отец старик и если бы я знал, что у него бывают минуты, когда он стыдится своей бедности, то офицерское место я отдал бы кому-нибудь другому, а сам нанялся бы в работники. Подобные мысли о детях отравляют меня. К чему они?"


Отчуждение Николая Степановича постепенно охватывает даже прошлое. Камертон распространяющегося отчуждения - слова "приходилось водить ее в кондитерскую". Куда ушла любовь, с которой молодой, полный сил мужчина водил крохотную девочку есть мороженое? Почему даже в воспоминаниях, задним числом это звучит как обуза и исполненное долговое обязательство?

Больше всего Николай Степанович не любил злословия и "несправедливых суждений" о людях. Считал, что "Таить в себе злое чувство против обыкновенных людей за то, что они не герои, может только узкий или озлобленный человек." Но постепенно сам становится все более мелочным, хоть и воспринимает такие мысли как токсичные: "Я хочу прокричать, что я отравлен; новые мысли, каких не знал я раньше, отравили последние дни моей жизни и продолжают жалить мой мозг, как москиты."

Николая Степановича беспокоит происходящая с ним перемена, он все время ловит себя на подобных, как теперь их назвали бы, "негативных" мыслях, пытается одергивать. [Новые мысли Николая Степановича]
"Тепло, уютная обстановка и присутствие симпатичного человека возбуждают во мне теперь не чувство удовольствия, как прежде, а сильный позыв к жалобам и брюзжанию. Мне кажется почему-то, что если я поропщу и пожалуюсь, то мне станет легче.
— Плохо дело, моя милая! — начинаю я со вздохом. — Очень плохо...
— Что такое?
— Видишь ли, в чем дело, мой друг. Самое лучшее и самое святое право королей — это право помилования. И я всегда чувствовал себя королем, так как безгранично пользовался этим правом. Я никогда не судил, был снисходителен, охотно прощал всех направо и налево. Где другие протестовали и возмущались, там я только советовал и убеждал. Всю свою жизнь я старался только о том, чтобы мое общество было выносимо для семьи, студентов, товарищей, для прислуги. И такое мое отношение к людям, я знаю, воспитывало всех, кому приходилось быть около меня. Но теперь уж я не король. Во мне происходит нечто такое, что прилично только рабам: в голове моей день и ночь бродят злые мысли, а в душе свили себе гнездо чувства, каких я не знал раньше. Я и ненавижу, и презираю, и негодую, и возмущаюсь, и боюсь. Я стал не в меру строг, требователен, раздражителен, нелюбезен, подозрителен. Даже то, что прежде давало мне повод только сказать лишний каламбур и добродушно посмеяться, родит во мне теперь тяжелое чувство. Изменилась во мне и моя логика: прежде я презирал только деньги, теперь же питаю злое чувство не к деньгам, а к богачам, точно они виноваты; прежде ненавидел насилие и произвол, а теперь ненавижу людей, употребляющих насилие, точно виноваты они одни, а не все мы, которые не умеем воспитывать друг друга. Что это значит? Если новые мысли и новые чувства произошли от перемены убеждений, то откуда могла взяться эта перемена? Разве мир стал хуже, а я лучше, или раньше я был слеп и равнодушен? Если же эта перемена произошла от общего упадка физических и умственных сил — я ведь болен и каждый день теряю в весе, — то положение мое жалко: значит, мои новые мысли ненормальны, нездоровы, я должен стыдиться их и считать ничтожными..."


Дольше всего у Николая Степановича сохраняется симпатия, теплая привязанность и живой интерес к Кате, дочери его товарища, о которой он заботился после его смерти. Катя - резкая озлобленная женщина "нелегкой судьбы". Пыталась играть в театре, полюбила актера, тот ее бросил. Жена и дочка Николая Степановича терпеть не могут Катю, Катя их в ответ ненавидит. Впрочем, похоже, примерно так же Катя относится ко всему остальному миру, "все они ничтожества" - ее рефрен, который охотно подхватывает ухаживающий за ней филолог лет пятидесяти, Михаил Федорович.

Поначалу Николай Степанович, ужасаясь такому способу смотреть на мир, про себя [именует их жабами]
"Покрыто ли небо тучами или сияют на нем луна и звезды, я всякий раз, возвращаясь, гляжу на него и думаю о том, что скоро меня возьмет смерть. Казалось бы, в это время мысли мои должны быть глубоки, как небо, ярки, поразительны... Но нет! Я думаю о себе самом, о жене, Лизе, Гнеккере, о студентах, вообще о людях; думаю нехорошо, мелко, хитрю перед самим собою, и в это время мое миросозерцание может быть выражено словами, которые знаменитый Аракчеев сказал в одном из своих интимных писем: «Всё хорошее в свете не может быть без дурного, и всегда более худого, чем хорошего». То есть всё гадко, не для чего жить, а те 62 года, которые уже прожиты, следует считать пропащими. Я ловлю себя на этих мыслях и стараюсь убедить себя, что они случайны, временны и сидят во мне не глубоко, но тотчас же я думаю: "Если так, то зачем же каждый вечер тебя тянет к тем двум жабам?"


Не смотря на внимательность ученого естествоиспытателя, с которой он наблюдает за собственными изменениями и осознанность происходящего, Николай Степанович [сам превращается в жабу]"Темы для разговоров у нас не новы, всё те же, что были и зимою. Достается и университету, и студентам, и литературе, и театру; воздух от злословия становится гуще, душнее, и отравляют его своими дыханиями уже не две жабы, как зимою, а целых три. Кроме бархатного, баритонного смеха и хохота, похожего на гармонику, горничная, которая служит нам, слышит еще неприятный, дребезжащий смех, каким в водевилях смеются генералы: хе-хе-хе..."

Вот на этой "жабе", когда я перечитывала летом "Скучную историю", у меня наконец-то возникло смутное понимание "Превращения" (1912) Кафки. Его герой, Грегор, однажды утром не может встать с кровати и открыть дверь. Жуки, в одного из которых он превратился, оказывается, к этому совсем не приспособлены. Жабы, жуки... Если в "Скучной истории" превращение рассматривается как процесс, то у Кафки оно предстоит случившимся фактом, с которым персонажи его рассказа вынуждены жить дальше. Грегор был кормильцем семьи. После его превращения, они вынуждены пускать постояльцев. Изменившийся Грегор всем внушает отвращение. Лишь сестра через силу за ним ухаживает, но ее жалость и понимание быстро выдыхаются от невыносимости ситуации. В итоге Грегор умирает от гнилого яблока, застрявшего в сочленении одной из лап. По сути, рассказ Кафки является страшненькой метафорой "Скучной истории". Его точно так же можно трактовать как историю о превращениях, происходящих с людьми под воздействием старости и болезней. Правда, выводы из кафкианской метафоры совсем уж не радостные.

Нет панацеи от распада личности с характером. Нет страховки от маразма с деменцией. Вопрос везения, на кого выпадут, а кого пронесет. И это всеобщее безусловное равенство пред жребием судьбы, случайной раздачей вариантов, чудовищно. Не откупишься, что генератор случайных чисел выбросит, то и будет. Айрис Мердок всю жизнь писала, а в итоге первым из симптомов синдрома Альцгеймера стала забывчивость на отдельные слова, которыми она виртуозно играла...

И бесполезно искать рецептов, вроде "а если каждый учить по стиху, тогда склероза не будет" (хотя учить стихи, конечно, стоит, просто на всякий случай). Можно только перебирать объяснения, почему так происходит? За что такое случается?

Чехов, например, за объяснение предлагает [отсутствие общей идеи]
"Когда мне прежде приходила охота понять кого-нибудь или себя, то я принимал во внимание не поступки, в которых всё условно, а желания. Скажи мне, чего ты хочешь, и я скажу, кто ты.
И теперь я экзаменую себя: чего я хочу?
Я хочу, чтобы наши жены, дети, друзья, ученики любили в нас не имя, не фирму и не ярлык, а обыкновенных людей. Еще что? Я хотел бы иметь помощников и наследников. Еще что? Хотел бы проснуться лет через сто и хоть одним глазом взглянуть, что будет с наукой. Хотел бы еще пожить лет десять... Дальше что?
А дальше ничего. Я думаю, долго думаю и ничего не могу еще придумать. И сколько бы я ни думал и куда бы ни разбрасывались мои мысли, для меня ясно, что в моих желаниях нет чего-то главного, чего-то очень важного. В моем пристрастии к науке, в моем желании жить, в этом сиденье на чужой кровати и в стремлении познать самого себя, во всех мыслях, чувствах и понятиях какие я составляю обо всем, нет чего-то общего, что связывало бы всё это в одно целое. Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих суждениях о науке, театре, литературе, учениках и во всех картинках, которые рисует мое воображение, даже самый искусный аналитик не найдет того, что называется общей идеей, или богом живого человека.
А коли нет этого, то, значит, нет и ничего.
При такой бедности достаточно было серьезного недуга, страха смерти, влияния обстоятельств и людей, чтобы всё то, что я прежде считал своим мировоззрением и в чем видел смысл и радость своей жизни, перевернулось вверх дном и разлетелось в клочья. Ничего же поэтому нет удивительного, что последние месяцы своей жизни я омрачил мыслями и чувствами, достойными раба и варвара, что теперь я равнодушен и не замечаю рассвета. Когда в человеке нет того, что выше и сильнее всех внешних влияний, то, право, достаточно для него хорошего насморка, чтобы потерять равновесие и начать видеть в каждой птице сову, в каждом звуке слышать собачий вой. И весь его пессимизм или оптимизм с его великими и малыми мыслями в это время имеют значение только симптома и больше ничего."


Кафка не предлагает ничего. Чехову на момент написания "Скучной истории" было двадцать девять лет, и его еще не успела вымотать болезнь, от которой он умрет в сорок четыре года... Интересное совпадение, что Кафке - тоже.
Tags: А.П.Чехов, книги
Subscribe

Posts from This Journal “А.П.Чехов” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments

Posts from This Journal “А.П.Чехов” Tag